БЛЕСК И НИЩЕТА «АЛМАЗНОЙ ЗОЛУШКИ»

(Замечания к книге А.Бушкова «Алмазная Золушка. Екатерина II.»)

 

«Оно конечно, Александр Македонский герой,

 но зачем же стулья ломать? от этого убыток казне».

Городничий;

Н.В.Гоголь, «Ревизор»

 

Если мы заговорили о Пугачевщине, то вспомним и о других «сенсационных» оценках, сделанных более популярными авторами, чем Н.Швецов. Например, А.Бушков, читать которого, в целом, интересно и поучительно (но речь в данном тексте пойдет не о безусловных достоинствах его исторических книг: увлекательности, оригинальности, относительной корректности в изложении исторических фактов, добротных приложениях с публикацией редких источников, как в анализируемой здесь книге, например), пришел к удивительным выводам.

Прежде всего, оказывается, «Емельянов Пугачевых было два. …Один — ничем не примечательный, не блиставший ни умом, ни талантами рядовой казак, неграмотный дезертир. …Второй — предводитель восстания — оказался толковым организатором, превратившим в самые сжатые сроки свое воинство в прекрасно организованную армию (которую, добавим, постоянно наголову разбивал небольшой отряд подполковника Михельсона — Б.А.). …Нет точной уверенности, что казак станицы Зимовейской и человек, выдававший себя за Петра III — одно и то же лицо» (68, с.244, 248). Т.е. настоящим предводителям, по намекам Бушкова, был то ли агент «иностранных спецслужб», то ли какая-то высокопоставленная особа. Причем Бушков не имеет в виду многочисленных «Петров III» и «пугачей», бродивших по стране — как раз о них он рассказывает правдиво и увлекательно (68, с.242-243). Нет, имеется в виду «раздвоение» именно того самого Пугачева, которому служили Кинзя Арсланов, Салават Юлаев, Юлай Азналин, Юламан Кушаев, Каранай Муратов и мн. др.

Основание? Настоящий Пугачев, по его мнению «не тянет» на роль предводителя восстания, поскольку безграмотен и невзрачен (68, с.244). А кто же, по мнению «короля русского детектива», «тянет»? Назовите, пожалуйста, поименно, опальных вельмож или «сосланных лейб-гвардейских офицеров», на которых сделан столь многозначительный намек.

Да и чем «высокопоставленная персона» лучше докажет, что он истинный государь, чем не «высокопоставленная»? Если и то, и другое — ложь? Лучший способ доказать — сказать толпе то, что она желает слышать! «Грабь награбленное!», например (В.И.Ленин), или «Будьте подобны степным зверям!» (Е.И.Пугачев). (Правда, и у того, и у другого встречались и более конструктивные и конкретные рекомендации, «как нам обустроить Россию», самые заманчивые — по земельному вопросу). А кто же лучше знает, чем недовольны казаки, беглый казак или таинственный индивидуум из Петербурга или Парижа?

Неужели Ермак, Степан Разин, Иван Болотников, Кондратий Булавин были много грамотнее Пугачева? Организованности у них меньше было? Так они и жили значительно раньше, до насильственной модернизации, «европеизации» и тотальной милитаризации России. Неграмотны были многие полководцы средневековья, особенно в Европе, неграмотной считалась Жанна д’Арк. Карл Великий также был неграмотен, хоть и владел несколькими языками и объединил весь Запад в одну империю (оценка А.Тойнби: «компании Карла Великого могут сравниться только с военными успехами Тамерлана») (37, с.250). (В отличие от императора Запада, эмир Тимур-Аксак был не просто грамотным, но тонким ценителем и знатоком поэзии, сам писал трактаты по военному делу). Да и зачем Пугачеву грамотность? Как говорил Григорий Мелехов в «Тихом Дону»: «Разве мы, неграмотные есаулы, плохо водили казаков в прошлую восстанию?».

Несмотря на лицемерное сожаление Бушкова, о том, что при обилии документов о Пугачевщине в архивах, «пугачевские дела никто не спешит опубликовать» (68, с.248), ход этого восстания документирован и известен историкам чуть ли не по дням (15; 51, с.4-5). Тайн все равно много, но совершенно невозможно найти никаких признаков упомянутого «раздвоения», т.е. резкого изменения стратегических способностей верхов Главной армии. Тем более, что ее передвижение было во многом вынужденным, а «политика и стратегия» диктовались во многом не личными качествами предводителя, а постоянно меняющимся составом и качеством его воинства, и погоней за ним правительственных войск.

Поскольку документальных подтверждений своей версии у Бушкова нет никаких, давайте тоже просто рассуждать.

Короля делает свита, а в Военной Коллегии Пугачева грамотеев было достаточно. Я не имею в виду дворянина М.А.Шванвича, и пленных дворян вообще. Я имею в виду Тимофея Падурова, казачьего есаула и депутата Уложенной Комиссии Екатерины. Личного переводчика и писаря Пугачева Идеркая Баймекова и его сына Балтая — секретаря Военной коллегии; старшину Бушман-Кыпчакской волости Кинзю абыза Арсланова, двух других депутатов Уложенной Комиссии от башкир — «фельдмаршала» Базаргула Юнаева и тархана Туктамыша Ишбулатова (титул без кавычек, это тот самый, старшина башкир Гайны и рудопромышленник, речь о котором шла в первой части книги), другого башкирского тархана — Расула Ижтимясова, депутата той же комиссии от новокрещеных Бакея, старшину башкир Кара-Табынской волости — «генерала» Юламана Кушаева, мишарских сотников и «полковников» Канзафара-муллу Усаева и Бахтияра Канкаева. Это — только наиболее известные даже не из десятков — из сотен представителей казачьей, башкирской, мишарской старшины, примкнувших к восстанию со своими отрядами. Людей, большей частью грамотных, опытных в военном руководстве, пусть и тактического уровня, дисциплинированных и решительных — другие в старшинах долго не удерживались. Это обстоятельство игнорировалось из-за советского «классового подхода», когда усиленно искали и превозносили в среде пугачевских атаманов «классово близких народу», этаких «пролетариев». Вот и доискались… до версии Бушкова.

Писали они часто с ошибками, многие — только на тюрки, а по-русски — без знаков препинания. Но разве от этого их воззвания и приказы теряли свою силу? Кому нужно — тот прочтет и поймет. Для таких целей, помимо самого командного состава, в каждой команде или сотне имелся свой писарь-переводчик, как им и полагалось по штату.

А у башкир, например, нередко даже в двойном количестве, потому что с 1740 года официально писарей старались назначать из мишарей, как из народа лояльного, для надзора за «своевольными башкирцами» и их старшинами, а старшинам это очень не нравилось, и они постоянно заявляли, что у них и без мишарей своих «ученых людей …сыскаться может в команде у каждого старшины» (15, с.188-189).

В Главном войске Пугачева действительно развели целую походную канцелярию, точно соревнуясь с бюрократией имперской армии в количестве бумаг, отписок и приказов. Кроме того, свои фарманы издавали Салават и Юлай, Кинзя Арсланов и Каскын Самаров, Каранай Муратов и Канзафар Усаев, и мн., мн. др. («полковники» Бахтияр Канкаев и В.И.Торнов (Персиянин), например, вообще прославились среди историков Крестьянской войны, как неисправимые кляузники) (51, с.111-112, 133, 147-148). Но неужели за каждым из них стояло по иностранному агенту или таинственному «высокопоставленному лицу»?

А рядовой состав и в регулярных войсках был немногим грамотнее. Стратегическое же военное образование европейского образца в партизанской, гражданской войне не слишком актуально — не регулярными корпусами повстанцы командовали, не в том была их сила. Какая европейская тактика, какая стратегия, если у самозванца не было регулярной армии, воюющей по ее законам! Его Главная армия — это орда (в которой конечно, есть порядок, но свой, ордынский) профессиональных конных партизан плюс толпы «голытьбы». Проблемы у правительственных войск возникали именно оттого, что пугачевцы вели войну «не по правилам».

Через тридцать семь лет после Пугачевщины на то же самое будет гневно жаловаться Александру I наполеоновский посол Коленкур: русские ведут войну не по правилам! Те же самые казаки, башкиры, мишари, калмыки, тептяри, русские мужики-ополченцы и партизаны Дениса Давыдова (по свидетельству Вальтера Скотта, в Европе Давыдова прозвали «Черный капитан») не по правилам истребляют лучшую регулярную армию мира, вторгшуюся на землю России! По этому поводу хорошо заметил Л.Н.Толстой: «Как будто существуют правила, как убивать людей!». Проблема Михельсона в 1774 году была схожей с проблемами Наполеона зимой 1812 года — их отряды оказались без тыла, у них «земля горела под ногами».

А проблема партизан всегда в том, что они слабы в открытом бою, результаты своих побед без регулярной армии они не в силах закрепить. Поэтому лучший выбор — сочетание регулярных и иррегулярных вооруженных сил, в чем всегда состояло преимущество российской армии. Этому преимуществу завидовал тот же Наполеон, постоянно допытываясь у пленных донцов: как становятся казаками? На что те, не моргнув глазом, объясняли: «Казаками рождаются!». Так какие «французские агенты» могли руководить действиями, которыми сами никогда не смогли научиться?

Бушков верно заметил, что генерал Кар жаловался на убийственный огонь повстанческой артиллерии до перехода на сторону Пугачева «мастеровых уральских заводов», якобы опытных в пушечной стрельбе (68, с.245). Эта ошибка советской историографии — от того же неуемного стремления преувеличивать роль этих «мастеровых», — как «предшественников русского пролетариата». Но В.Я.Кара разбили не из-за того, что якобы «пугачевская артиллерия была… лучше той, которой располагали правительственные войска» (68, с.245). Артиллерия везде была одинаковой, что у Пугачева, что у Кара — российского образца и производства. (Не верите — сходите в любой музей, хоть в Уфе, этих образцов везде сохранилось достаточно). Проблема Кара была в отсутствии конницы, способной с налету эти пушки отбить. Почти вся местная иррегулярная конница (башкиры, казаки, мишари) дралась на стороне Пугачева. А элитная регулярная кавалерия почти вся была на турецком фронте и при столицах, далеко от провинциальной глуши. Угнаться за повстанческой артиллерией на конной тяге, его пехота не могла, как генерал и описывал в отрывке, цитируемом Бушковым. А лошадей для своей артиллерии у него не было. Лошадей и всадников для армии поставляли башкиры, а они поддержали самозванца.

И стояли у пугачевских пушек в этом сражении профессиональные артиллеристы — канониры, набранные в захваченных им прежде крепостях и редутах вместе с этими пушками. Отставным капралом-канониром был, например, «фельдмаршал» Иван Белобородов — один из наиболее значительных военачальников самозванца. В том, что канониры и регулярные солдаты вообще нередко переходили на сторону «Петра III», нет ничего удивительного. Во-первых, согласно пресловутому «классовому подходу», они — бывшие крестьяне, причем крестьяне неудачливые. Потому что рекрутчина была тяжелейшей повинностью, и богатые мужики от нее откупались. Казаки и башкиры вообще сразу брались за оружие при одном подозрении, что «регулярство» распространят и на них (15; 46).

Во-вторых, после череды гвардейских переворотов, младшие офицеры и солдаты еще не привыкли видеть предательства в переходе на сторону очередного претендента. Который, к тому же, говорит понятным им языком, и именно то, что они желают слышать. Русский солдат был стоек в бою с иноземным врагом или с инородцами, но не со «своими», не в гражданской войне (вспомним постоянные переходы рядовых от «красных» к «белым» и обратно во время Гражданской войны ХХ века).

Возьмем хоть упоминаемого Бушковым подпоручика Михаила (а не Алексея, как у Бушкова (68, с.245)) Александровича Шванвича (прототип изменника Швабрина из «Капитанской дочки»). В Санкт-Петербурге его отец участвовал в перевороте Екатерины и в убийстве настоящего Петра III, и немало благ за сие поимел (только это обстоятельство и спасло позже Шванвича-младшего от участи Тимофея Падурова — т.е. от смертной казни). А он, его сын, чем хуже? Почему он не может принять участие в другом перевороте, чем гнить в глуши Оренбургской губернии? Династические приличия и правдоподобие претендента имели смысл только в столицах, но не в степной глубинке, где о них имели весьма смутное представление. Конечно, в отличие от рядовых казаков, башкир и крестьян, сам М.А.Шванвич (как и пушкинский Швабрин) понимал, что Пугачев — самозванец, он сознавал, что делает. Что ж, каждому — свое! Но крупной фигурой в этой войне он не был, так же, как и немецкие колонисты, ссыльные польские конфедераты, случайные иностранцы и таинственные «лейб-гвардейцы». Опубликованных источников вполне достаточно, чтобы увидеть, кто кем был в воинстве «Пугач-падши».

Бушков ссылается на майора Рунича, который «отчего-то в своих мемуарах, написанных уже при Николае I, связывал бунт Пугачева с известиями о ссылке в Сибирь некоторых лейб-гвардейских офицеров» (68, с.247). (Сносок Бушков, как всегда, не приводит, но очевидно, имеются в виду «Записки П.С.Рунича», вышедшие в «Русской старине» в 1870 году). Лейб-гвардии офицеры того времени известны историкам практически поименно. Уточните, пожалуйста, о ком именно речь! Не забудем, что свои мемуары П.С.Рунич писал после мятежа декабристов, когда все родовитые обедневшие дворяне, начиная с А.С.Пушкина, в подобных мемуарах, которые охотно давали друг другу «почитать», любили намекать, какую грозную «революционную силу» (А.С.Пушкин) они, подзабытые царем и народом, собою представляют. Трудно им было представить, что без них, соли земли, могло или может произойти в России что-либо серьезное. Бушков, певец «гвардейского столетия», сам это хорошо знает. Так что в данном случае невнятный намек в мемуарах отставного майора — не довод.

Неправда, что «Уже через месяц после того, как Пугачев «объявился», начала действовать Военная коллегия, форменным образом возникшая на пустом месте» (68, с.244). Точнее, неправда, что «на пустом месте». В 1772 году, во время предыдущего восстания яицких казаков, сразу по захвату ими власти в Яицком городке, 3 (три) месяца активно действовала Военная канцелярия повстанцев. Точнее, действовала то она давно, поскольку полагалась Войску Яицкому по закону и штату, а теперь мятежники сменили ее лояльных правительству членов. И работали. Издавали указы о сборе артиллерии из линейных крепостей в Яицкий городок, отпустили казахских пленников, в расчете на переговоры и союз с казахами, писали толковые челобитные императрице с верноподданническим объяснением происшедшего, готовились к обороне. Правда, беспорядка, по типу Советов солдатских и казачьих депутатов в 1917 году, у восставших казаков в 1772, конечно, хватало (15, с.257-258). Так же, как и в 1773-75 гг.

Заслуга Пугачева в том, что он в свое аналогично возникшее учреждение сразу ввел принцип единоначалия. Не очень последовательно, но уж насколько вообще позволяли казацкие обычаи. Опираясь, во-первых, на свой статус «монарха», а во вторых, на тот факт, что восстание очень быстро перестало быть только казачьим, и распоряжаться местами в Коллегии «атаманы-молодцы» исключительно по своему разумению более не могли. Наоборот, были вынуждены это единоначалие и дисциплину поддерживать, чтобы не затеряться в инородческо-мужицкой массе. Но прецедент то был? Был, и не один. Или казачьи волнения на Яике в 1720, 1766, 1767, 1772 гг. также спровоцировали неведомые темные силы и «засланцы» из-за рубежа?

Башкирские восстания от Волги до Тобола длились значительно дольше и также как-то координировались без посторонней помощи, пусть на региональном, а не на стратегическом уровне. Но регион их действий был больше многих европейских стран! Мало того, даже по методам они предвосхищали Пугачева: начиная с войны 1704-11 гг., башкирские повстанцы традиционно провозглашали своего, самозваного претендента на трон Башкортостана (Мурат, Хаджи Султан, хан Карасакал) (46). Совпадение даже в направлении ударов повстанцев — Оренбург, Уфа, Казань, Самара, Саратов! Что естественно, т.к. эти города — ближайшие административные центры, где сидели местные бюрократы, ненавистные служилому люду.

Итак, не следует деланно изумляться количеству «самородков» в пугачевском воинстве, как это делает Бушков. Для служилых людей это не исключение, а норма. Если бы башкиры и казаки не показали тот уровень самостоятельной организованности, который они проявили в Пугачевщине, яицких казаков следовало бы не переименовать, а разогнать пинками, как Запорожскую Сечь, а башкир — лишить военно-сословных привилегий. Потому что ценились они властями именно как автономная, т.е. относительно самодостаточная военная сила!

Не следует и преувеличивать организованность и боевую мощь пугачевского войска (как это делает А.Бушков, вслед за советскими историками), так же, как и преуменьшать ее (чем грешили историки дореволюционные). В обычном понимании эта сила была не так уж велика, но опасность для империи оно представляла серьезную. Нужно лишь не путать военный потенциал и опасность для государства. Например, боевая мощь СССР к 1989 году была чудовищна. И что, это его спасло? Та же «боевая мощь» матросских и большевистских банд, совершивших Октябрьский переворот, в сравнении со всей российской армией — это даже не муха, это инфузория рядом со слоном. Но разве это спасло страну от большевизма?

Сравнение близкое, если вспомнить, с какой легкостью переходили на сторону Пугачева солдаты. И духовенство, а случалось — и низшие офицеры. По мнению А.С.Пушкина, в то время «Класс приказных и чиновников был еще малочислен и решительно принадлежал простому народу. То же можно сказать и о выслужившихся из солдат офицерах. Множество из сих последних были в шайках Пугачева. Шванвич один был из хороших дворян» (31, с.240). Современный исследователь уточняет: «В Главном войске служило также до 2 тыс. солдат, поверстанных в казаки. Часть из них была объединена в особый солдатский полк, которым командовали армейские подпоручики И.И.Астренев и М.А.Шванвич, произведенные Пугачевым в атаманы. …По показаниям М.А.Шванвича, у Пугачева в плену находилось 11 пленных офицеров в звании от отставного корнета до поручика. …Все офицеры в Берде занимали командные должности, но большинство служило от страха за свою жизнь» (15, с.282).

(По поводу мотивов их поведения — не уверен, они могли быть у разных людей самыми различными. Но вспомним, что аналогичная ситуация наблюдалась и в Красной армии времен ее комплектования Л.Д.Троцким (в ней служило значительно больше кадровых офицеров, чем в Белой гвардии), и в Башкирском войске во время Гражданской войны — к службе привлекали всех офицеров и вообще военно грамотных людей, не взирая на степень искренности их намерений).

И союз с воинственными инородцами — в обоих случаях налицо. (Даже конкретнее, в Пугачевщине — очень велика, а в Гражданской войне — значительна роль башкир).

Конечно, не революцию, но хаос, новую Смуту пугачевцы устроить могли; и активно пытались. Но в этом случае, пошли бы прахом все завоевания «века золотой Екатерины»: Новая Россия, покорение Крыма, непобедимая армия и мощный флот, объявление Ислама одной из свободных религий России, «Жалованная грамота городам», административная, губернская, законодательная и судебная реформы, весомая роль страны в европейской политике, в общем — все. Это также забывать не следует.

В том, что Пугачев не произвел впечатления на екатерининских следователей, нет ничего загадочного и удивительного. Он сидел уже неоднократно, и знал главный прием российских заключенных во все времена — «валенком прикидываться», «под дурачка косить». Как раз если бы произвел, это говорило бы или об его глупости, или о каком то нерусском стиле поведения. Потому что вставать в позу — поведение, совершенно немыслимое для русского простонародья, не вкусившего западного романтизма. Это поняли и описали И.А.Крылов, А.С.Грибоедов, А.С.Пушкин, М.Ю.Лермонтов, Л.Н.Толстой, в особенности, последний. Да и более поздние наблюдатели. Вот у А.Н.Толстого крестьянин, бывший солдат и будущий разбойник Красильников объясняет дворянину Рощину (кругом — начало Гражданской войны, придуриваться мужику больше незачем): «Вы народу нашего не знаете. — То есть как не знаю? — А так… И никогда не знали. И вас сроду обманывали. — Кто обманывал? — Обманывали мы — солдаты, мужики… Отвернетесь, а мы смеемся. Эх, Вадим Петрович! Беззаветную отвагу, любовь к царю, отечеству — это господа выдумали, а мы долбили по солдатской словесности… Вы все равно как иностранцы, буржуи». Но оторванная от народа интеллигенция никак не могла это усвоить. Некоторые, видимо, не могут до сих пор.

Конечно, уголовные типы поведения встречаются разные, причем иногда эти разные типы совмещаются в поведении одного человека. Некоторые сразу «уходят в отказ», как Степан Разин («Молчи, собака!» — крикнул он брату, родному, младшему, когда тот изнемог от пыток). Однажды сорвался и Пугачев, бросив графу Панину: «Я не ворон, я вороненок, а ворон-то еще летает!» (31, с.182). Но в целом линию поведения он выбрал другую — все-таки не откровенный разбойник, как Степан, а самозванец, личность более тонкая и замысловатая: «Прости, народ православный, в чем согрешил перед тобой!». Не могу удержаться, чтобы не привести отрывок из «Петра I» того же А.Н.Толстого, — настолько точно он иллюстрирует оба упомянутых традиционных типа поведения русских людей, оказавшихся в положении Пугачева, под арестом: «Ни один из стрельцов не выдал Софьи, не помянул про ее письмо. Плакались, показывали раны, трясли рубищами, говорили, что к Москве шли страшною неурядною яростью, а теперь опомнились, и сами видят, что — повинны. Тума, вися на дыбе, со спиной, изодранной кнутом в клочья, не сказал ни слова, только глядел в глаза допросчикам нехорошим взглядом».

А вот если бы Емельян Иванович выкрикивал: «Проклятие палачам!», это уже был бы не глава русского бунта, а герой оперетты. Я не знаю, каково было бы мое или Ваше, читатель, поведение после допроса в Тайной канцелярии. Во времена императрицы Елизаветы, фельдмаршала Апраксина, например, хватил инфаркт с летальным исходом при одной мысли, что его туда отправляют. (На следствии по его делу ему сказали: «Осталось одно, последнее средство… отпустить тебя!» — но договорить не успели — скончался). Этот эпизод описан и у А.Бушкова, и у В.С.Пикуля. Кстати, несколько слов о последнем.

Бушков любит иронично подчеркнуть, что не относится к «сословию историков», очевидно, поэтому часто не приводит ссылок. Но если не ссылаться, то упоминать о некоторых предшественниках необходимо, по соображениям элементарной этики. Я имею в виду Валентина Саввича Пикуля, о котором ни разу не вспомнил Бушков, на протяжении всего своего повествования о Екатерине II (563 стр.). Хотя среди сюжетов этой книги Бушкова, непосредственно касающихся великой императрицы, практически нет ни одного, которого бы не было в романе «Фаворит» В.С.Пикуля. Упаси Бог, я не намекаю на плагиат — сходство объяснимо идентичностью документальной основы, проще — источников о екатерининской эпохе.

Но упомянуть о человеке, ныне покойном и некогда очень популярном, который впервые во всеуслышание снял с Г.Потемкина и Екатерины несправедливые обвинения официальных историков, показал их не как «реакционные фигуры», а как людей, умных, талантливых, страдающих и чувствующих, разоблачил глупый миф о «потемкинских деревнях», — для писателя, работающего в сходном жанре и над той же темой, и пришедшего к тем же выводам, по моему мнению — долг вежливости. Правда, иногда умозаключения Бушкова намного экстравагантней, и не ограничиваются, как у Пикуля, взволнованным рассказом о свершениях «века золотой Екатерины».

Вернемся к выводам Бушкова о Пугачевщине. «Перед нами… — то ли заговор, объединивший наряду с казаками и крестьянами всех недовольных Екатериной, то ли предприятие, руководимое (или по крайней мере консультируемое) из-за границы» (68, с.247). Насчет «заговора недовольных» спорить не стану, «наряду с казаками и крестьянами» всех национальностей Смута действительно объединила башкир, мишарей, крещеных калмыков — т.е. многочисленные служилые народы. Но здесь имеются в виду явно не они, а «высокопоставленные» оппозиционеры. Но кто же это? Неужели граф П.И.Панин, действительно известный оппозиционер Екатерине, в действительности возглавивший подавление пугачевского бунта? Тот самый, что разбил Пугачеву лицо и вырвал клок бороды, спросив: «Как ты смел, вор, назваться государем?» (31, с.182). По поводу возможности их участия — см. выше. Что касается «консультации и руководства из-за рубежа»…

Связи со староверами — согласен, у Пугачева очень даже могли быть. (Так считал еще В.Я.Шишков, автор исторического романа «Емельян Пугачев» 1940-х гг., высоко оцененного знаменитым историком Е.В.Тарле). Тем более, что яицкие казаки в большинстве стояли за раскол. Среди них были даже загадочные «дырники», поклонявшиеся «Тенгириму» — Богу в образе Неба (древнетюркский «Тэнгри»?). Последнее не удивительно, т.к. наполовину тюркское происхождение и состав яицких казаков были признаны даже официальной российской историографией (31, с.106, 187-188). Но, во-первых, Пугачев отнюдь не призывал всех вернуться к старой вере — недаром в Поволжье ему почти поголовно присягало низшее духовенство — новое, никонианское. Во-вторых, эти связи — не новость. Всем и так всегда было известно, что раскольники — тайные враги правительства. Они входили, например, и в состав мусульманского отряда, штурмовавшего под предводительством башкирского вождя Мурата русский Терский городок на Кавказе в феврале 1708 года (47, с.29). Но что принципиально меняли эти связи, какую помощь могли раскольники Пугачеву оказать, кроме символической, вроде доставки подлинного голштинского знамени? Принципиально — никакой.

Об уровне представлений иностранцев о России Бушков сам любит рассказывать были, похожие на анекдоты (что уж тогда говорить о Башкирии!). Что «зарубежные консультанты» могли здесь полезного наконсультировать? Как лавой нападать? Куда скрыться, в какой башкирской волости какой старшина в авторитете, сколько в каком ауле воинов, по каким дорогам артиллерия пройдет, а по каким — лишь легкая конница? Как поднять, например, башкир, а как — мишарей (и кто это вообще такие)? Что лучше обещать татарам, калмыкам, мордве, а что — русским крепостным, и что — заводчанам? Кто все это, кроме самих местных, знал?

Или посоветуют, как канцелярию вести? Знали это и казаки, и башкиры, на собственном печальном опыте, и легко копировали. Бушков сам замечает в другой своей книге («Россия, которой не было»), что со времен Петра страна была милитаризирована и бюрократизирована выше всяких пределов. Что при Петре I даже одна шайка подмосковских разбойников пыталась соблюдать воинский строй. А Оренбургская губерния была самой милитаризованной в России: здесь военно-служилые люди составляли большую часть населения, включая башкир — население коренное (15, с.145-184). Так что с военным управлением пугачевцы были знакомы не понаслышке — сами под ним жили, а многие — всю жизнь в нем участвовали (15, с.185-229).

Сколько раз те же башкиры в свои прошлые восстания просили турок и крымцев о помощи! И что получили? И что могли получить? Посмотрите на глобус, тогда догадаетесь. Ничего, кроме славы. Французы действительно помогали Турции и Крыму. Но не советами (ими они, скорее, невольно вредили), а дипломатией, деньгами, кораблями и пушками. (К слову сказать, в Крыму все эти пушки с королевскими лилиями на клеймах захватила русская армия). Все указанные способы к Пугачеву были неприменимы, в том числе по причинам географического характера.

Бушков вспоминает о пойманных французских «поджигателях» верфей в Крыму (напоминаю, еще за год до их «провала» бывшим прочной сферой французского влияния) (68, с.248). Поскольку о других, удавшихся «терактах» на территории России ничего не известно, предполагаю — других «диверсантов» и не было, в Крыму их взяли сразу и всех, кого надо. Как сказал бы сам Бушков, уж сидели бы в своем Париже, комики, в Сибири сидеть бы не пришлось. Не тот был уровень у «спецслужб» того времени, чтобы повторять подобные попытки в местности, известной в Европе намного хуже Крыма.

Повторяю, Пугачевщина была прежде всего восстанием служилых сословий: башкир, казаков, мишарей, калмыков (перечисляю в порядке убывания численности восставших) (15). Боевой и организационный костяк — они. А у них традиции самоуправления, военной организации, боевые навыки и дисциплина (не такая палочная, как в армии, но для партизан достаточная) — основа их быта! Война была гражданской («Крестьянской» — за неимением в России граждан, а смысл тот же самый), партизанской. Бюрократизация в таком деле только мешает.

Какие «засланцы» из-за рубежа смогут вести партизанскую войну лучше, чем казаки и башкиры, специально для подобных целей оформленные как военные сословия? Только правительство рассчитывало применять их навыки против своих врагов, что и осуществлялось во всех войнах России, особенно блестяще — в Отечественной войне 1812 года (напоминаю, на войну с Наполеоном ушло по разным оценкам, от 22 до 28 башкирских полков, два из них в знак отличия вошли в Париж (см. стр.186); по пять полков послали Войско Уральское и Оренбургское, по два — мишари и тептяри, один — калмыки) (52), и, в случае восстания — друг против друга. А Пугачевщина — единственный случай, когда эти воины не мешали, а помогли друг другу, причем против правительства. Империя урок учла, и более подобное в истории России не повторялось. Служилые были усмирены, рассортированы, упорядочены, защищены юридически, и превратились из головной боли государства в его верную опору (вспомним ту же Отечественную войну). Правда, Башкиро-мещерякское (позже — Башкирское) казачье войско в 1865 году прекратило свое славное существование, но это — уже совсем другая, длинная и дискуссионная история.

По этому поводу интересно мнение П.Б.Струве — замечательного философа, историка и политика России первой половины ХХ века (2; 69). Он развил мысль С.М.Соловьева о противостоянии государства и казачества (3, с.246-248). И считал, что после Пугачевщины казачество теряет свою роль враждебной государству силы, и эта роль перешла к нарождавшейся российской интеллигенции. По его мнению, для крестьян, напротив, «Социальные результаты смуты для низов были не только ничтожные, они были отрицательные. Поднявшись в анархическом бунте, направленном против государства, оседлые низы только увеличили свое собственное закрепощение и социальную силу господ» (69, с.164.). Поскольку Струве больше интересовала роль именно интеллигенции, разовьем его мысль в направлении, более актуальном для нашей темы.

Итак, казаки перестали быть силой деструктивной, анархической и стали конструктивной, охранительной для государства, заняв свою «нишу», получив твердо очерченные привилегии, права и обязанности, и к «низам» более не относились. Заметим, что, в отличие от русских казаков, башкиры анархической силой никогда и не были, поскольку никогда не собирались менять порядки в государстве Российском в целом, но, тем не менее, это наблюдение распространимо и на них. В действительности этот процесс шел постепенно, и начался до Пугачевщины. Сравним сам ряд восстаний: Болотникова — Разина — Булавина — Пугачева, и увидим, что сами лозунги казаков становились все менее анархическими, все более сословными и все теснее связанными с государством. В последнем случае они даже пародировали официальную военную структуру, а донцы восстание вообще не поддержали — они уже были интегрированы в организм империи.

Те казачьи формирования, которые от анархизма не избавились — Запорожское, Волжское, в эту «нишу» не вошли, и были ликвидированы. А Башкирское войско, наоборот, — создано (правда, уже после смерти Екатерины, в 1798 году, но понимание его необходимости и подготовительная работа к его оформлению — продукт ее времени). Это, несмотря на то, что намного более крутых предложений по «наказанию» башкир и яицких казаков к ней поступало в избытке (15, с.471-473). Так что заслуга Екатерины еще в том, что при ней навели порядок с делами столь грозной силы, как казачество и служилые инородцы.

Т.е. башкиры и казаки в пугачевском восстании все же добились определенных целей, пусть не в той форме, и не в тех объемах, о которых они мечтали. Несмотря на свое поражение в нем, точнее, даже благодаря ему (в противном случае некому было бы этот порядок наводить). Неизбежные репрессии за Смуту и утрата Яицким Войском, по словам А.Левшина, «древнего имени своего и последней слабой тени демократического правления» (башкиры эту «тень» утратили раньше) не должны закрывать от нас этот факт. Смена имени была наказанием ритуальным, означающим именно разрыв с «противогосударственным» прошлым, а «демократическое правление» прошлые традиции провоцировало, и было несовместимо с централизацией империи. Вопрос был в другом — будет ли найден компромисс между государством и казаками вместе с приравненными к ним служилыми народами, конечно, на условиях сильнейшей стороны? Компромисс был найден, свидетельство чему — богатство и лояльность этого сословия вплоть до падения империи.

Крестьянство, наоборот, проиграло, и не только от репрессий. Императрица убедилась в анархизме «низов», в том, что верной опорой государству оказались только дворяне (31, с.239), и началась, в сущности, классовая диктатура дворянства, крепостничество резко усилилось, несмотря на искреннюю неприязнь Екатерины к этому страшному общественному институту. Каждый получил то, на что был способен по уровню своего правосознания и способности отстаивать свои интересы.

 

Уфа, октябрь, 2006.

НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ

Хостинг от uCoz